географические зацепки. Если есть фотография, посмотрите на фотографию: в какой форме, что на петлицах, если видны погоны, что на погонах, что на обороте. Вот всё-всё-всё, что есть, выпишите, пожалуйста, для себя. Это пригодится и вам, для семейного архива, для понимания, и для дальнейшего поиска специалистом. Потому что очень часто бывает, что одна зацепка отсекает сразу большой массив лишней информации, работать становится проще. Следующее. Если вы живёте там же, где ваш дедушка, прадедушка, дойдите до военкомата. Если живёте в другом регионе, напишите в военкомат, откуда, по вашему представлению, призывался ваш родственник. В военкомате на него оформлялись документы: если он офицер, то личное дело, если солдат, то карточка. Их было несколько экземпляров. Один экземпляр отправлялся в часть вместе с военнослужащим, один экземпляр хранился в военкомате. По истечении сроков хранения очень много таких личных дел, личных карточек были уничтожены. Но в военкомате должна храниться так называемая «алфавитная книга». То есть: сорок первый год, июль, дата, призван, список оттуда-то и направлены туда-то. Если в военкомате к этому подойдут неравнодушно, если у них действительно сохранились эти данные, вы узнаете, куда направлен первично ваш родственник. И вы уже сможете работать не только со списками, но и с документами части, в которую он был направлен. Зачастую это очень много сможет вам сказать.

Где можно найти информацию о ветеранах и их боевом пути?

— Военкомат должен предоставить эти данные, или он может отказать?

— Для того чтобы он не отказал, вы должны к запросу приложить копии документов, подтверждающих ваше родство. Вообще копии документов, подтверждающих ваше родство, сделайте, имейте с собой несколько. Они в поиске пригодятся, потому что человеку со стороны сложно понять, что Иванова Мария Ивановна — внучка Сидорова Петра Петровича. А если есть подтверждающие документы, тут уже, во-первых, становится проще, во-вторых, вы подтверждаете свои права на эти данные как родственник, как наследник. Вот собрав всю эту информацию, что вы можете делать дальше? Здесь на помощь приходит интернет. В сети Интернет выложено огромное количество документов из Подольского архива. Касательно как раз судеб военнослужащих, касательно их награждений, касательно их боевого пути. Это Центральный архив Министерства обороны в городе Подольске.

Что это за ресурсы? «Подвиг народа» — это база данных награждений. Необязательно ваш родственник погиб, необязательно ваш родственник пропал без вести, но вы можете вбить фамилию, имя, отчество, дату рождения, место рождения и посмотреть, когда, за что и какими наградами он был награждён. Там вывешены электронно-цифровые образы документов, представлений, наградных листов. Вы можете почитать, за какие подвиги он был награждён и когда. Это тоже очень важно, очень интересно. Если вы разыскиваете пропавшего без вести, погибшего — первым делом, конечно, объединённая база данных «Мемориал». На первой же странице — форма для заполнения поиска. Вы заполняете всю информацию, которая у вас есть.

Чем больше информации, тем лучше, потому что отсекается то, что не попадает в эту информацию. Смотрите, находите данные — погиб, пропал без вести. Если данных, которые вы нашли, вам недостаточно, есть категория «расширенный поиск». Сначала почитайте правила, как там искать. Там очень подробно изложены инструкции. И просто, возможно, сохранилась не вся информация. Может быть, где-то фамилия вашего родственника набрана латинскими буквами, хранится вот в таком виде. Где-то она не полностью хранится в каких-то документах, только инициалы. Где-то она искажена. Там, в инструкции, будет очень подробно рассказано, как всё это отследить. Ставите галочки — ищете по архивным документам, ставите другую галочку — ищете по книгам памяти. Поиск где-то ведётся по военно-пересыльным пунктам. Если вы не нашли полностью по фамилии, попробуйте набрать фамилию не целиком, а первые три – четыре буквы, поставьте потом звёздочку. Машина будет искать по тем буквам, которые вы набрали. Дальше уже сами исследуете, сами читаете всё, что машина выдаёт.

— ОБД «Мемориал» учитывает немецкие данные о пленных?

— Конечно. ОБД «Мемориал» — это даже не одна база данных, а объединённые базы данных, т. е. база данных погибших, база данных пропавших без вести, база данных попавших в плен. Если вы будете с ней работать, вы увидите: там можно поставить галочку и искать только военнопленных. Если вы считаете, что ваш родственник попал в плен, вы набираете латиницей его фамилию. Учитывайте, что в немецком языке одна русская буква может отображаться четырьмя латинскими и в четырёх разных видах: -csh- или -kh- разные. «Ш», «щ» — это вообще ужас тихий, как отобразили, как потом переписали. Но все эти варианты вам стоит самому изучить и самому руками набрать, потратить время, изучить всё, что есть. Опять же, куда-то для себя, в тетрадочку, в блокнотик, зафиксируйте. Если нет данных на ОБД «Мемориал», или данные ОБД «Мемориал» вас каким-то образом не устраивают, или их недостаточно, вы считаете, тогда по военнопленным существует немецкая база данных пленных, база данных архивов в Бад-Арользене. Она тоже выведена в интернет, там тоже можно по фамилии поискать.

— Над ним уже немцы работают?

— Это немецкие данные по тем, кто находился в Германии, по военнопленным и по гражданским перемещённым лицам, которые зафиксированы.

— Эти немецкие данные все оцифрованы?

— Сейчас уже максимально все. Сейчас уже много лет работа ведётся. И я думаю, что максимум из того, что хранится в Подольском архиве (Центральный архив Министерства обороны РФ — прим. ред.), доступно в интернете, также и в немецком варианте.

Бад-Арользен, на всякий случай повторюсь, это только те, кто был в Германии, в плену. Или перемещённые гражданские лица. Выписали из интернета все данные, которые смогли найти. Есть ещё несколько поисковых форумов. Это обычно любой поисковик (Яндекс, Google). По запросу на фамилию, имя, отчество, на подразделение, в котором воевал ваш родственник, поиск может что-то выдать. Может быть, кто-то уже работал в архиве и вывесил на этих форумах данные о том, что такой-то захоронен там-то. Найден таким-то поисковым отрядом и перезахоронен там-то. Опять же, этот момент следует проработать. Если вы проработали весь доступный вам интернет, зашли на форумы поисковиков, зарегистрировались там, побеседовали, оставили своё объявление «ищу, помогите». Обычно помогают люди неравнодушные. Все данные из дома вы собрали.

Недостаточно? Вы считаете, что надо продолжать поиск дальше? Что вы делаете? Все данные, которые вы собрали, оформляете одним запросом в Подольский архив. Там есть правила оформления запроса и адрес, по которому запрос надо отправить. Вы пишете, что вы, такой-то и такой-то, разыскиваете своего родственника, просите помочь в установлении его боевого пути или места захоронения. Прилагаете копии документов о родстве и прилагаете всю информацию, которую вам удалось найти. Вообще всю, поскольку это очень важно с точки зрения уже архивного поиска. Что вы можете сделать? Вы можете отправить это почтой в архив Министерства обороны. Дальше вы ждёте, а ждать придётся. Сразу говорю, что с вашим обращением работают. Его не забыли, не потеряли. Но это единственный архив на весь бывший Советский Союз, а сейчас люди разъехались по всему миру. Считайте, на весь мир единственный архив. Представляете, какое количество запросов туда идёт? Обработка ведётся. Но какое-то время вам придётся ждать. Ответ вам придёт.
Второй вариант. Вы со всеми данными, со всеми документами сами приезжаете в Подольск. Обращаетесь через читальный зал к фондам архива. Допустим, через ОБД «Мемориал» вы выяснили, что ваш родственник служил в таком-то подразделении — рота, полк, батальон и т. д., возможно, армия. Связь с ним прекратилась, например, в октябре 1943 года. Вы оформляете себе допуск для работы с несекретными документами архива Министерства обороны. В читальном зале предъявляете документы о родстве. И сотрудники читального зала вам говорят, что в фондах хранятся документы этой части. Опять же, обращайтесь к ним за советом, если могут, они помогут вам обязательно. И дальше документы этой части вы читаете сами, ищете. Знаете, где ваш предок служил — рота, взвод, отделение. И по дате его гибели, если вы знаете, вы выясняете, где стояло это отделение. По журналу боевых действий, по схемам обороны, по схемам наступления. Вы прослеживаете его боевой путь. Неделя, месяц туда-сюда. Вы уже понимаете, в каком районе стоит искать. Следующий шаг — обращаетесь к поисковикам, которые работают в том районе. Например, в общественную организацию «Поисковое движение России». Они просто знают, кто в этом районе ведёт поиск. Они могут непосредственно вас связать вас с командирами этих поисковых отрядов, которые там работают. Если вы захотите туда поехать, поучаствовать как-то в поисковой экспедиции, пожалуйста, обращайтесь, договаривайтесь, выезжайте на место. Возможно, что-то там уже нашли, возможно, останки. Возможно, что останки вашего родственника там до сих пор в земле лежат. Вы побываете на том месте, где он принял последний бой. Вот основные моменты, которые следует проработать. В любом случае — даже несмотря на то, что государство очень много делает для розыска, если вы сделаете что-то сами от себя, лишним не будет. Не найдёте данные на своего родственника, найдёте на какого-то другого человека. Поможете кому-то, кто-то поможет вам. Вот основное, что можно сделать, если вы решили разыскать данные, восстановить память о каком-то своём погибшем родственнике.

— Будет ли открыта новая база данных — тех немецких архивов, что до сих пор передаются из бывшей зоны оккупации союзных войск?

— Если передадут, то, безусловно, будут дополнены уже существующие базы данных. Если откроются какие-то обстоятельства, найдутся какие-то документы, безусловно, базы данных будут обновлены. И они обновляются постоянно. Но в основном за счёт планомерной поисковой работы. Как я уже говорил, находятся останки военнослужащего, выясняются фамилия, имя, отчество по каким-то признакам. Даже если у него не заполнен медальон, даже если у него нет наград, но ложка или котелок подписаны, нацарапана фамилия, сохранились какие-то метки на одежде. Данные об этом поступают в Министерство обороны, оттуда в архив, оттуда сотрудники вносят изменения и дополнения в базы данных. Это не мгновенно происходит, но это происходит, это делается. Так что, да, со временем какие-то изменения могут произойти.

— Если я, например, сейчас ничего не нашёл, то, возможно, когда-то я всё же смогу это сделать?

— Так и будет обязательно, потому что рано или поздно информация всё-таки появится.

— Вы говорите, что война не закончена, пока не похоронен последний солдат. Это реально вообще?

— Похоронить последнего солдата?

— Выяснить хотя бы данные, насколько это возможно.

— Мы делаем для этого всё возможное. И знаете, если считать, что это нереально, что это бессмысленно, зачем тогда вести эту работу? Люди, которые ведут эту работу, считают, что то, что они делают, это кирпичик в стену. А дальше следующие люди вложат следующий кирпичик. И рано или поздно всё-таки памятник погибшим защитникам Отечества будет выстроен. Рано или поздно будет похоронен последний солдат под своим именем. И те родственники, которые будут живы к тому времени, получат о нём информацию.

http://www.aif.ru/society....gn=main

по подлинному паспорту в основном в страны, с которыми в те годы у СССР не было дипотношений. В случае ареста у нелегала не было шансов на спасение.

Арестован в ЮАР по наводке предателя Олега Гордиевского. Содержался в нечеловеческих условиях. Тяжело болел. Когда Алексей Михайлович рассказывал мне о перенесённых пытках, я понимал, что никогда не расскажу о них, настолько ужасных, изуверских, что никакая бумага не выдержит. А полковник не выдал ни единого агента. Каждую пятницу Козлова водили на казни. Заключённых из его блока смерти вешали и сбрасывали в люк. Затем был обменен на 13 (!) агентов из разных стран Запада. Один из обмененных, офицер ЮАР, был специально для убедительности захвачен при помощи советской военной разведки и кубинских добровольцев во время войны в Анголе.

Вернувшись на Родину, два года проработал в Моск¬ве, а затем на многие годы исчез: снова работа нелегалом в нераскрытых пока странах. Это первый такой случай в истории Службы внешней разведки. Переполненный огромный зал, вместивший несколько тысяч работников различных спецслужб, в едином естественном порыве встал, увидев кадры кинохроники, на которых президент Владимир Путин вручал Герою России Козлову ещё один боевой орден.

Блестящий «уговорщик»

Рудольф Абель - Вильям Фишер (1903-1971) прожил шесть чужих жизней и ещё одну - свою собственную. Первый в истории разведчик-нелегал, имя которого стало известно всему Советскому Союзу. Но, как выяснилось через много лет после его смерти в Москве, только вымышленное. Рудольф Абель - так назвался полковник советской разведки после ареста в США. Его выдал предатель. Чем занимался в далёкой стране? Именно он возглавлял сеть атомных разведчиков, и после войны добывавших секреты производства новейшего американского оружия массового уничтожения. Фишер был лучшим радистом органов, а ещё блестящим «уговорщиком». Это он по личному приказу Сталина уговорил вернуться из благополучной Англии в Москву знаменитого физика Капицу. В начале 1950-х сумел убедить агента «Персея», он же американский физик-теоретик Теодор Холл, не прерывать связей с советской разведкой.

Фишер-Абель, просидевший около 7 лет в тюрьмах США, так и не назвал ФБР ни единого имени. Стойкость невероятная, ибо для немолодого уже разведчика приговор в 30 лет, вынесенный в 1957 г., был равносилен смерти. В феврале 1962-го полковника обменяли на шпиона - лётчика Гэри Пауэрса, сбитого под Свердловском, и ещё двух мелких рыбёшек. Заядлый курильщик Фишер умер в 1971 г. в Москве от рака лёгких.

В чужой стране занял высокий пост

Разведчик-нелегал Икс. Герой, и даже время поведать - Советского Союза ли, России ли - ещё не пришло и, похоже, не придёт никогда. Первое, что он увидел после заброски в далёкую чужую страну, - бесконечные валуны. Под одним из них он нашёл кем-то припрятанную крестьянскую одежду. Ему пришлось строить свою новую биографию больше полутора десятков лет в полном одиночестве: к сожалению, послать на помощь жену с её типично славянской внешностью и неспособностью к сложным языкам было равносильно групповому самоубийству. Выбился в люди. Занял, преодолев неимоверную конкуренцию, высокий пост. Это позволяло передавать на Родину ценнейшую информацию стратегического характера.

Горе настигло нежданно. Юный сын, с которым удавалось встречаться крайне редко, утонул. Нелегал сумел вырваться в Москву лишь на день и сразу после похорон, сжав зубы, поспешил на место службы.

По меркам разведки, он вернулся на Родину не так давно. И уже здесь случилось несчастье. Его, уже Героя, вынесшего все тяготы и невзгоды, насмерть сбила машина. В одной из квартир хранились его вещи. Было видно, до чего же скромно он жил, вернувшись из-за границы. Даже в лишь раз мелькнувшем документе значится его фамилия, без имени-отчества, геройская звёздочка, а вместо фотографии - тёмное пятно.

http://www.aif.ru/society....gn=main

получал в Красной Армии за подвиги, совершенные на полях сражений. Но ведь война, как бы цинично это ни звучало, - тоже работа. А, следовательно, у «работников» ее должны быть зарплаты и премии. Вот о них-то и пойдет речь.

Для начала отметим ориентиры для оценки тех сумм в рублях, о которых пойдет речь ниже, - масштаб цен в стране времен Великой Отечественной.

Тот продовольственный минимум, паек, который получали по карточкам, выносим за скобки. Правильнее будет ориентироваться на цены, существовавшие в военные годы на рынках и в коммерческих магазинах, где граждане могли приобрести дополнительные продукты и товары. (Согласно подсчетам специалистов, государственные цены в СССР выросли из-за начавшейся войны в 3,8 раза, а рыночные – в 13 раз.)

В разное время и в разных городах цена большой буханки хлеба колебалась от 200 до 500 рублей. Кило картошки – 90-100 рублей. Килограмм сала – 1500. Пачка хороших папирос «Казбек» - 75-80 рублей. Самая ходовая «валюта» - бутылка водки – от 300 до 800 рублей.

Еще один «уровень сравнения»: зарплаты (в среднем) тружеников в тылу.

Промышленные рабочие – 550-590 рублей в месяц. Работники «горячих» металлургических производств – 680-700 рублей. Шахтеры – 700-730. Инженер на заводе получал около 1200 рублей ежемесячно.

А теперь - о зарплатах военных, или, говоря армейским языком, о денежном их довольствии.

Рядовой красноармеец во время войны получал 17 рублей (со всеми надбавками эта сумма могла вырасти до 30 рублей). Командир пехотного взвода – 600-800 рублей.

Командир роты – 900-950. Комбат – 1100… Военачальники с большими звездами на петлицах/погонах имели «сумму прописью» гораздо более весомую. Командарм ежемесячно получал порядка 3200 рублей, командующий фронтом – 4 тысячи.

Внушительными были оклады у военных моряков. Например, командир подводной лодки получал 2100 рублей в месяц, командир тральщика – 1200 рублей, старшина-боцман на сторожевике – 750.

Гвардейцам – после появления гвардейских частей в РККА, - полагалась надбавка 25%.

Любопытный факт: «зарплату» получали даже «смертники» в штрафных частях. Судя по конкретным цифрам из документов, им платили полставки красноармейской: 8,5 рубля в месяц. Столь же скромная сумма «капала» и тем солдатам, которые лежали после ранения в госпиталях.

"Народным мстителям», воевавшим с гитлеровцами на оккупированных территориях, тоже полагалась зарплата. Например, командир и комиссар партизанского отряда ежемесячно получали по 750 рублей, зам. командира – 600 рублей, а командир отдельно действующей диверсионной группы - 500. Впрочем, это относилось лишь к участникам «официальных» отрядов, - тех. о которых знали на «большой земле» и которые были внесены в списки Центрального штаба партизанского движения. Вопрос, как получать зарплату, находясь во вражеском тылу, решался просто: деньги пересылали ближайшим родственникам партизана, живущим по эту сторону фронта, а при отсутствии таковых перечисляли на специальный счет, которым впоследствии мог воспользоваться этот член партизанского отряда.

Первым делом – бомбардировщики, а истребители потом

У солдат и офицеров, участвующих непосредственно в боевых действиях, порой куда более серьезным подспорьем для их личного бюджета являлись премиальные.

Дело в том, что уже через полтора месяца после начала войны советское руководство стало вводить систему денежных вознаграждений, которые наряду с орденами и медалями должны были стать средством поощрения воинов за проявленные ими героизм и самоотверженность.

Первый документ на сей счет был подписан Сталиным 8 августа 1941 года, - приказ о денежном поощрении летчиков дальней авиации Балтфлота, принимавших участие в только что завершившемся первом налете на Берлин. «Выдать каждому члену экипажа, участвовавшего в полете, по 2 тысячи рублей. И впредь установить, что каждому члену экипажа, сбросившему бомбы на Берлин, выдавать по 2 тысячи рублей». Впоследствии такими поощрительными выплатами премировали также экипажи бомбардировщиков за успешно проведенную бомбардировку столиц некоторых других союзных Гитлеру государств – Будапешта, Бухареста, Хельсинки.

Через несколько дней, 19 августа Верховный главнокомандующий подписал другой приказ – «О порядке вознаграждения летного состава Военно-Воздушных сил Красной Армии…», согласно которому вводилась система денежных вознаграждений для всех экипажей ВВС. Помимо премии в тысячу рублей за каждый сбитый самолет противника, предусматривались и другие случаи премирования. Например, за 5 успешных боевых вылетов летчик-истребитель получал 1500 рублей. За 15 таких вылетов, сопровождавшихся нанесением ущерба технике и живой силе неприятеля, полагалось уже 2 тысячи рублей и представление к награде. Сделал 25 вылетов – получай 3 тысячи и вторую правительственную награду… Отдельные «тарифы» были предусмотрены для летчиков бомбардировочной и штурмовой авиации.

Поощрялась и безаварийная работа в воздухе. За каждые 100 полетов, совершенных без ЧП (боевые повреждения – не в счет), летчику полагался «бонус» в 5000 рублей.

Поначалу премия за сбитые вражеские самолеты была единой: каждый «стоил» 1000 рублей. Однако позднее, 17 июня 1942 года, вышел приказ которым вводился новый «прейскурант» для советских летчиков: за сбитый бомбардировщик 2000 рублей, за транспортный самолет – 1500 рублей, за истребитель 1000. На первый взгляд, странная градация. Но в документе давалось разъяснение: мол, наши «сталинские соколы» атакуют в небе первым делом вражеские истребители, а уже потом, справившись с ними, пытаются разобраться с бомбардировщиками. Но именно эти машины несут основную угрозу для наземных целей, могут уничтожить своими бомбами боевые позиции, стратегические объекты, солдат и мирных жителей. Поэтому нужно, чтобы главной целью наших истребителей стали именно бомбардировщики врага, а для этого вводится на них «повышенный тариф». Тем же приказом узаконили новые критерии представления летчиков к званию Героя Советского Союза (тоже стимулирующие больше охотиться за вражескими «бомберами»): Золотую Звезду можно получить, сбив в бою 10 вражеских истребителей или 5 бомбардировщиков.

Следующие изменения в «прайс-лист» для летчиков были внесены «Положением о наградах и премиях для личного состава…», подписанным в конце сентября 1943 года командующим ВВС РККА маршалом авиации Новиковым. Теперь за уничтоженные в воздухе самые «вредоносные» типы самолетов врага – бомбардировщики, транспортники, разведчики, - можно было получить полторы тысячи рублей, а за истребители – все ту же тысячу. Отдельной строкой обозначили цену уничтожения железнодорожного транспорта на земле: за один разбитый в прах паровоз или разгромленный и сошедший с рельсов состав летчику и штурману полагалось по 750 рублей, если в экипаже был еще и борт-стрелок, ему платили 500.

Отдельные нормы предусматривались для морских летчиков. Если экипажу торпедоносца повезло потопить подводную лодку, его командир и штурман получали по 10 тысяч, а радист и стрелок – по 2500. Каждый отправленный на дно вражеский транспорт стоил тем же членам экипажа соответственно три и одну тысячу, сторожевик – 2000 и 500 рублей. (Позднее подобные же премии назначили и нашим морякам. За потопленную субмарину или эсминец командиру и штурману боевого корабля причиталось по 10 тысяч, а остальным членам экипажа – по 2500, за транспорт – соответственно по три и по одной тысяче…)

Танк спасенный дороже танка подбитого

Следующими после летчиков в списке премируемых за военные заслуги оказались десантники. 29 августа 1941 года Сталин подписал приказ «Об улучшении руководства воздушно-десантными войсками Красной Армии». Отныне за каждую успешную десантную операцию командный состав подразделения получал премию в размере месячного оклада, а рядовые по 500 рублей.

За подбитые немецкие танки стали поощрять рублем летом 1942-го, соответствующий приказ вышел 1 июля. Заработать отныне могли наши танкисты, артиллеристы и пехотинцы. В частности, командир и наводчик орудия, которое произвело меткий выстрел по вражеской бронированной машине, получали по 500 рублей, а остальные члены орудийного расчета – по 200.

Год спустя, 24 июня 1943-го (как раз незадолго до начала битвы на Курской дуге) вступило в силу новое распоряжение - «Приказ о поощрении бойцов и командиров за боевую работу по уничтожению танков противника». Каждому красноармейцу или офицеру, сумевшему вывести из строя вражеский танк гранатой или бутылкой с зажигательной смесью, полагалась премия в 1000 рублей. Если же бронированное чудовище удалось «стреножить» усилиями целой группы бойцов, тогда им всем полагалось разделить между собой сумму в полторы тысячи рублей. Наши танкисты, добившись победы над вражеской машиной, получали по 500 рублей на каждого члена экипажа за исключением заряжающего и стрелка-радиста, тем полагалось лишь 200. У бронебойщиков, подбивших танк, первый номер расчета противотанкового ружья получал 500 рублей, его второй номер – 250.

Впрочем куда более прибыльным делом по воле армейского начальства было не уничтожение вражеских танков, а спасение своих. 7 мая 1942 года заместитель наркома обороны подписал приказ «О введении денежных наград за эвакуацию танков…» Им предусматривались поощрения за каждую единицу бронетехники, вытащенную в тыл для ремонта с нейтральной полосы или даже с территории уже отданной противнику. Бригада техников, которая выполняла столь непростое задание, могла получить: за тяжелый КВ-1 – 5000 рублей, за Т-34 – 2000 рублей, за легкий Т-60 – 500 рублей.

Также ввели премии за ударную работу по ремонту военной техники. 25 февраля 1942 года появился приказ «О премировании личного состава автобронетанковых ремонтных частей за быстрый и качественный ремонт танков». Правда, суммы здесь фигурировали куда более скромные. Например, за средний ремонт КВ бригаде выдавали 800 рублей, за средний ремонт Т-34 – 500 рублей… Существовало любопытное дополнение в документе: с каждой такой премиальной суммы 5% следовало отдать командиру и замполиту ремонтной базы.

Эффективное восстановление поврежденной артиллерии и стрелкового оружия премировалось еще менее щедро. Средний ремонт крупнокалиберного орудия добавлял бригаде ремонтников лишь 200 рублей, зенитка «стоила» 150, «сорокапятка» - 30. За быстрое приведение в порядок вышедшего из строя пулемета «Максим» премировали 20 рублями, за ремонт автомата давали премию 10 рублей, за винтовку – 2 рубля.

А как же наши самолеты? – Их качественный ремонт, конечно, тоже вознаграждался денежным «бонусом», а еще умельцев-техников премировали за безотказность работы двигателя, приборов и систем управления, бортового вооружения. Личному составу наземных технических служб за каждый «ястребок», поврежденный в бою и быстро отремонтированный, назначалась премия 500 рублей (на всю бригаду). Если, благодаря проводимой тщательной профилактике самолет без отказов всей его техники сумел совершить сто вылетов, мастера получали материальное поощрение в 3 тысячи рублей.

Как это ни покажется странным, но отдельных денежных премий за уничтожение живой силы противника в годы войны у нас не существовало. Даже снайперы советские, выбивая меткими выстрелами гитлеровских офицеров и солдат, не получали за это никаких прибавок к своему денежному довольствию (а оно определялось воинским званием).

Премию – на нужды обороны

Куда шли заработанные в смертельно опасных условиях войны деньги – должностные оклады и премиальные?
Сразу следует оговориться, что в некоторых случаях поощрительнные суммы за уничтоженную вражескую технику или за ударный ремонт своей техники до солдат и офицеров не доходили. В суматохе боев, в потоке смертей, начфины полков, батарей, ремонтных баз не успевали уследить за всеми успехами своих однополчан и оформить соответствующие финансовые ведомости.

Многие командиры и даже красноармейцы переводили накопленные суммы в тыл, своим семьям. Что-то из честно заработанного они тратили на собственные нужды.

Делали, например, покупки в автолавках Военторга, которые в период затишья приезжали даже на передовую линию. Вот стандартный ассортимент такого армейского «магазина на колесах»: конверты с бумагой, открытки, карандаши, кисточки и лезвия для бритья, мыло, зубной порошок и зубные щетки, расчески, зеркала карманные, трубки и мундштуки, папиросы, кисеты, нитки, иголки, крючки, петлицы и пуговицы, погоны, звездочки и эмблемы… Можно было купить и что-нибудь «для употребления вовнутрь» - конфеты шоколадные (в среднем один килограмм - 20 рублей), колбаса полукопченая (17,50 за кило), водка (11,50 за поллитра)…

Была у фронтовиков еще одна – и весьма серьезная, - статья расходов. Часть своего денежного довольствия и премиальных они отдавали в Фонд обороны, а также на приобретение облигаций Государственного займа, который также был организован Наркоматом финансов ради получения средств на военные нужды.

https://u.to/dUBmGA

• «Меня мобилизовали, я была врач. Я уехала с чувством долга. А мой папа был счастлив, что дочь на фронте. Защищает Родину. Папа шел в военкомат рано утром. Он шел получать мой аттестат и шел рано утром специально, чтобы все в деревне видели, что дочь у него на фронте…»

• «Помню, отпустили меня в увольнение. Прежде чем пойти к тете, я зашла в магазин. До войны страшно любила конфеты. Говорю:
— Дайте мне конфет.
Продавщица смотрит на меня, как на сумасшедшую. Я не понимала: что такое — карточки, что такое — блокада? Все люди в очереди повернулись ко мне, а у меня винтовка больше, чем я. Когда нам их выдали, я посмотрела и думаю: «Когда я дорасту до этой винтовки?» И все вдруг стали просить, вся очередь:
— Дайте ей конфет. Вырежьте у нас талоны.
И мне дали».

• «И у меня впервые в жизни случилось… Наше… Женское… Увидела я у себя кровь, как заору:
— Меня ранило…
В разведке с нами был фельдшер, уже пожилой мужчина. Он ко мне:
— Куда ранило?
— Не знаю куда… Но кровь…
Мне он, как отец, все рассказал… Я ходила в разведку после войны лет пятнадцать. Каждую ночь. И сны такие: то у меня автомат отказал, то нас окружили. Просыпаешься — зубы скрипят. Вспоминаешь — где ты? Там или здесь?»

• «Уезжала я на фронт материалисткой. Атеисткой. Хорошей советской школьницей уехала, которую хорошо учили. А там… Там я стала молиться… Я всегда молилась перед боем, читала свои молитвы. Слова простые… Мои слова… Смысл один, чтобы я вернулась к маме и папе. Настоящих молитв я не знала, и не читала Библию. Никто не видел, как я молилась. Я — тайно. Украдкой молилась. Осторожно. Потому что… Мы были тогда другие, тогда жили другие люди. Вы — понимаете?»

• «Формы на нас нельзя было напастись: всегда в крови. Мой первый раненый — старший лейтенант Белов, мой последний раненый — Сергей Петрович Трофимов, сержант минометного взвода. В семидесятом году он приезжал ко мне в гости, и дочерям я показала его раненую голову, на которой и сейчас большой шрам. Всего из-под огня я вынесла четыреста восемьдесят одного раненого. Кто-то из журналистов подсчитал: целый стрелковый батальон… Таскали на себе мужчин, в два-три раза тяжелее нас. А раненые они еще тяжелее. Его самого тащишь и его оружие, а на нем еще шинель, сапоги. Взвалишь на себя восемьдесят килограммов и тащишь. Сбросишь… Идешь за следующим, и опять семьдесят-восемьдесят килограммов… И так раз пять-шесть за одну атаку. А в тебе самой сорок восемь килограммов — балетный вес. Сейчас уже не верится…»

• «Я потом стала командиром отделения. Все отделение из молодых мальчишек. Мы целый день на катере. Катер небольшой, там нет никаких гальюнов. Ребятам по необходимости можно через борт, и все. Ну, а как мне? Пару раз я до того дотерпелась, что прыгнула прямо за борт и плаваю. Они кричат: «Старшина за бортом!» Вытащат. Вот такая элементарная мелочь… Но какая это мелочь? Я потом лечилась…

• «Вернулась с войны седая. Двадцать один год, а я вся беленькая. У меня тяжелое ранение было, контузия, я плохо слышала на одно ухо. Мама меня встретила словами: «Я верила, что ты придешь. Я за тебя молилась день и ночь». Брат на фронте погиб. Она плакала: «Одинаково теперь — рожай девочек или мальчиков».

• «А я другое скажу… Самое страшное для меня на войне — носить мужские трусы. Вот это было страшно. И это мне как-то… Я не выражусь… Ну, во-первых, очень некрасиво… Ты на войне, собираешься умереть за Родину, а на тебе мужские трусы. В общем, ты выглядишь смешно. Нелепо. Мужские трусы тогда носили длинные. Широкие. Шили из сатина. Десять девочек в нашей землянке, и все они в мужских трусах. О, Боже мой! Зимой и летом. Четыре года… Перешли советскую границу… Добивали, как говорил на политзанятиях наш комиссар, зверя в его собственной берлоге. Возле первой польской деревни нас переодели, выдали новое обмундирование и… И! И! И! Привезли в первый раз женские трусы и бюстгальтеры. За всю войну в первый раз. Ха-а-а… Ну, понятно… Мы увидели нормальное женское белье… Почему не смеешься? Плачешь… Ну, почему?»

• «В восемнадцать лет на Курской Дуге меня наградили медалью «За боевые заслуги» и орденом Красной Звезды, в девятнадцать лет — орденом Отечественной войны второй степени. Когда прибывало новое пополнение, ребята были все молодые, конечно, они удивлялись. Им тоже по восемнадцать-девятнадцать лет, и они с насмешкой спрашивали: «А за что ты получила свои медали?» или «А была ли ты в бою?» Пристают с шуточками: «А пули пробивают броню танка?» Одного такого я потом перевязывала на поле боя, под обстрелом, я и фамилию его запомнила — Щеголеватых. У него была перебита нога. Я ему шину накладываю, а он у меня прощения просит: «Сестричка, прости, что я тебя тогда обидел…»

• «Ехали много суток… Вышли с девочками на какой-то станции с ведром, чтобы воды набрать. Оглянулись и ахнули: один за одним шли составы, и там одни девушки. Поют. Машут нам – кто косынками, кто пилотками. Стало понятно: мужиков не хватает, полегли они, в земле. Или в плену. Теперь мы вместо них… Мама написала мне молитву. Я положила ее в медальон. Может, и помогло – я вернулась домой. Я перед боем медальон целовала…»

• «Она заслонила от осколка мины любимого человека. Осколки летят – это какие-то доли секунды… Как она успела? Она спасла лейтенанта Петю Бойчевского, она его любила. И он остался жить. Через тридцать лет Петя Бойчевский приехал из Краснодара и нашел меня на нашей фронтовой встрече, и все это мне рассказал. Мы съездили с ним в Борисов и разыскали ту поляну, где Тоня погибла. Он взял землю с ее могилы… Нес и целовал… Было нас пять, конаковских девчонок… А одна я вернулась к маме…»

• «И вот я командир орудия. И, значит, меня – в тысяча триста пятьдесят седьмой зенитный полк. Первое время из носа и ушей кровь шла, расстройство желудка наступало полное… Горло пересыхало до рвоты… Ночью еще не так страшно, а днем очень страшно. Кажется, что самолет прямо на тебя летит, именно на твое орудие. На тебя таранит! Это один миг… Сейчас он всю, всю тебя превратит ни во что. Все – конец!»

• «Пока он слышит… До последнего момента говоришь ему, что нет-нет, разве можно умереть. Целуешь его, обнимаешь: что ты, что ты? Он уже мертвый, глаза в потолок, а я ему что-то еще шепчу… Успокаиваю… Фамилии вот стерлись, ушли из памяти, а лица остались…»

• «У нас попала в плен медсестра… Через день, когда мы отбили ту деревню, везде валялись мертвые лошади, мотоциклы, бронетранспортеры. Нашли ее: глаза выколоты, грудь отрезана… Ее посадили на кол… Мороз, и она белая-белая, и волосы все седые. Ей было девятнадцать лет. В рюкзаке у нее мы нашли письма из дома и резиновую зеленую птичку. Детскую игрушку…»

• «Под Севском немцы атаковали нас по семь-восемь раз в день. И я еще в этот день выносила раненых с их оружием. К последнему подползла, а у него рука совсем перебита. Болтается на кусочках… На жилах… В кровище весь… Ему нужно срочно отрезать руку, чтобы перевязать. Иначе никак. А у меня нет ни ножа, ни ножниц. Сумка телепалась-телепалась на боку, и они выпали. Что делать? И я зубами грызла эту мякоть. Перегрызла, забинтовала… Бинтую, а раненый: “Скорей, сестра. Я еще повоюю”. В горячке…»

• «Я всю войну боялась, чтобы ноги не покалечило. У меня красивые были ноги. Мужчине – что? Ему не так страшно, если даже ноги потеряет. Все равно – герой. Жених! А женщину покалечит, так это судьба ее решится. Женская судьба…»

• «Мужчины разложат костер на остановке, трясут вшей, сушатся. А нам где? Побежим за какое-нибудь укрытие, там и раздеваемся. У меня был свитерочек вязаный, так вши сидели на каждом миллиметре, в каждой петельке. Посмотришь, затошнит. Вши бывают головные, платяные, лобковые… У меня были они все…»

• «Мы стремились… Мы не хотели, чтобы о нас говорили: “Ах, эти женщины!” И старались больше, чем мужчины, мы еще должны были доказать, что не хуже мужчин. А к нам долго было высокомерное, снисходительное отношение: “Навоюют эти бабы…”»

• «Три раза раненая и три раза контуженная. На войне кто о чем мечтал: кто домой вернуться, кто дойти до Берлина, а я об одном загадывала – дожить бы до дня рождения, чтобы мне исполнилось восемнадцать лет. Почему-то мне страшно было умереть раньше, не дожить даже до восемнадцати. Ходила я в брюках, в пилотке, всегда оборванная, потому что всегда на коленках ползешь, да еще под тяжестью раненого. Не верилось, что когда-нибудь можно будет встать и идти по земле, а не ползти. Это мечта была!»

• «Идем… Человек двести девушек, а сзади человек двести мужчин. Жара стоит. Жаркое лето. Марш бросок – тридцать километров. Жара дикая… И после нас красные пятна на песке… Следы красные… Ну, дела эти… Наши… Как ты тут что спрячешь? Солдаты идут следом и делают вид, что ничего не замечают… Не смотрят под ноги… Брюки на нас засыхали, как из стекла становились. Резали. Там раны были, и все время слышался запах крови. Нам же ничего не выдавали… Мы сторожили: когда солдаты повесят на кустах свои рубашки. Пару штук стащим… Они потом уже догадывались, смеялись: “Старшина, дай нам другое белье. Девушки наше забрали”. Ваты и бинтов для раненых не хватало… А не то, что… Женское белье, может быть, только через два года появилось. В мужских трусах ходили и майках… Ну, идем… В сапогах! Ноги тоже сжарились. Идем… К переправе, там ждут паромы. Добрались до переправы, и тут нас начали бомбить. Бомбежка страшнейшая, мужчины – кто куда прятаться. Нас зовут… А мы бомбежки не слышим, нам не до бомбежки, мы скорее в речку. К воде… Вода! Вода! И сидели там, пока не отмокли… Под осколками… Вот оно… Стыд был страшнее смерти. И несколько девчонок в воде погибло…»

• «Мы были счастливы, когда доставали котелок воды вымыть голову. Если долго шли, искали мягкой травы. Рвали ее и ноги… Ну, понимаете, травой смывали… Мы же свои особенности имели, девчонки… Армия об этом не подумала… Ноги у нас зеленые были… Хорошо, если старшина был пожилой человек и все понимал, не забирал из вещмешка лишнее белье, а если молодой, обязательно выбросит лишнее. А какое оно лишнее для девчонок, которым надо бывает два раза в день переодеться. Мы отрывали рукава от нижних рубашек, а их ведь только две. Это только четыре рукава…»

• «Как нас встретила Родина? Без рыданий не могу… Сорок лет прошло, а до сих пор щеки горят. Мужчины молчали, а женщины… Они кричали нам: “Знаем, чем вы там занимались! Завлекали молодыми п… наших мужиков. Фронтовые б… Сучки военные…” Оскорбляли по-всякому… Словарь русский богатый… Провожает меня парень с танцев, мне вдруг плохо-плохо, сердце затарахтит. Иду-иду и сяду в сугроб. “Что с тобой?” – “Да ничего. Натанцевалась”. А это – мои два ранения… Это – война… А надо учиться быть нежной. Быть слабой и хрупкой, а ноги в сапогах разносились – сороковой размер. Непривычно, чтобы кто-то меня обнял. Привыкла сама отвечать за себя. Ласковых слов ждала, но их не понимала. Они мне, как детские. На фронте среди мужчин – крепкий русский мат. К нему привыкла. Подруга меня учила, она в библиотеке работала: “Читай стихи. Есенина читай”».

• «Ноги пропали… Ноги отрезали… Спасали меня там же, в лесу… Операция была в самых примитивных условиях. Положили на стол оперировать, и даже йода не было, простой пилой пилили ноги, обе ноги… Положили на стол, и нет йода. За шесть километров в другой партизанский отряд поехали за йодом, а я лежу на столе. Без наркоза. Без… Вместо наркоза – бутылка самогонки. Ничего не было, кроме обычной пилы… Столярной… У нас был хирург, он сам тоже без ног, он говорил обо мне, это другие врачи передали: “Я преклоняюсь перед ней. Я столько мужчин оперировал, но таких не видел. Не вскрикнет”. Я держалась… Я привыкла быть на людях сильной…»

• «Муж был старшим машинистом, а я машинистом. Четыре года в теплушке ездили, и сын вместе с нами. Он у меня за всю войну даже кошку не видел. Когда поймал под Киевом кошку, наш состав страшно бомбили, налетело пять самолетов, а он обнял ее: “Кисанька милая, как я рад, что я тебя увидел. Я не вижу никого, ну, посиди со мной. Дай я тебя поцелую”. Ребенок… У ребенка все должно быть детское… Он засыпал со словами: “Мамочка, у нас есть кошка. У нас теперь настоящий дом”».

• «Лежит на траве Аня Кабурова… Наша связистка. Она умирает – пуля попала в сердце. В это время над нами пролетает клин журавлей. Все подняли головы к небу, и она открыла глаза. Посмотрела: “Как жаль, девочки”. Потом помолчала и улыбнулась нам: “Девочки, неужели я умру?” В это время бежит наш почтальон, наша Клава, она кричит: “Не умирай! Не умирай! Тебе письмо из дома…” Аня не закрывает глаза, она ждет… Наша Клава села возле нее, распечатала конверт. Письмо от мамы: “Дорогая моя, любимая доченька…” Возле меня стоит врач, он говорит: “Это – чудо. Чудо!! Она живет вопреки всем законам медицины…” Дочитали письмо… И только тогда Аня закрыла глаза…»

• «Пробыла я у него один день, второй и решаю: “Иди в штаб и докладывай. Я с тобой здесь останусь”. Он пошел к начальству, а я не дышу: ну, как скажут, чтобы в двадцать четыре часа ноги ее не было? Это же фронт, это понятно. И вдруг вижу – идет в землянку начальство: майор, полковник. Здороваются за руку все. Потом, конечно, сели мы в землянке, выпили, и каждый сказал свое слово, что жена нашла мужа в траншее, это же настоящая жена, документы есть. Это же такая женщина! Дайте посмотреть на такую женщину! Они такие слова говорили, они все плакали. Я тот вечер всю жизнь вспоминаю…»

• «Под Сталинградом… Тащу я двух раненых. Одного протащу – оставляю, потом – другого. И так тяну их по очереди, потому что очень тяжелые раненые, их нельзя оставлять, у обоих, как это проще объяснить, высоко отбиты ноги, они истекают кровью. Тут минута дорога, каждая минута. И вдруг, когда я подальше от боя отползла, меньше стало дыма, вдруг я обнаруживаю, что тащу одного нашего танкиста и одного немца… Я была в ужасе: там наши гибнут, а я немца спасаю. Я была в панике… Там, в дыму, не разобралась… Вижу: человек умирает, человек кричит… А-а-а… Они оба обгоревшие, черные. Одинаковые. А тут я разглядела: чужой медальон, чужие часы, все чужое. Эта форма проклятая. И что теперь? Тяну нашего раненого и думаю: “Возвращаться за немцем или нет?” Я понимала, что если я его оставлю, то он скоро умрет. От потери крови… И я поползла за ним. Я продолжала тащить их обоих… Это же Сталинград… Самые страшные бои. Самые-самые… Не может быть одно сердце для ненависти, а второе – для любви. У человека оно одно».

• «Моя подруга… Не буду называть ее фамилии, вдруг обидится… Воен фельдшер… Трижды ранена. Кончилась война, поступила в медицинский институт. Никого из родных она не нашла, все погибли. Страшно бедствовала, мыла по ночам подъезды, чтобы прокормиться. Но никому не признавалась, что инвалид войны и имеет льготы, все документы порвала. Я спрашиваю: “Зачем ты порвала?” Она плачет: “А кто бы меня замуж взял?” – “Ну, что же, – говорю, – правильно сделала”. Еще громче плачет: “Мне бы эти бумажки теперь пригодились. Болею тяжело”. Представляете? Плачет».

• «Это потом чествовать нас стали, через тридцать лет… Приглашать на встречи… А первое время мы таились, даже награды не носили. Мужчины носили, а женщины нет. Мужчины – победители, герои, женихи, у них была война, а на нас смотрели совсем другими глазами. Совсем другими… У нас, скажу я вам, забрали победу… Победу с нами не разделили. И было обидно… Непонятно…»

• «Первая медаль “За отвагу”… Начался бой. Огонь шквальный. Солдаты залегли. Команда: “Вперед! За Родину!”, а они лежат. Опять команда, опять лежат. Я сняла шапку, чтобы видели: девчонка поднялась… И они все встали, и мы пошли в бой…»

https://u.to/MRBjGA